Рассказы маши с реки мологи

Рассказы Маши, с реки Мологи, под городом Устюжна (Брюсов)

Рассказы Маши, с реки Мологи, под городом Устюжна
автор Валерий Яковлевич Брюсов
Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.

Общественное достояние Общественное достояние false false

Валерий Яковлевич Брюсов

Валерий Брюсов [ править ]

РАССКАЗЫ МАШИ, С РЕКИ МОЛОГИ, ПОД ГОРОДОМ УСТЮЖНА [ править ]

«Колдовской цветок: Фантастика Серебряного века. Том IX»: Salamandra P.V.V.; 2018

Ой, барышня, как в Ярославле хорошо, только одних жуликов и боишься, а у нас в деревне как худо: и дворовые, и домовые, и баечники, перебаечники. На дворе дворовой живет, а домовой в доме; дворовой с лица, как хозяин, а домовой шерстнатый. Дворового все видеть могут, кто после девяти на двор к лошадям выйдет. Так нельзя выходить, надо кашлять. А то вот отец раз вышел на двор и увидал, стоит дворовой и сено лошади подкладает. (Он лошадь нашу очень любит, все ей косу заплетает; косу длинную заплетет. А корову невзлюбил, языком ее всю против шерсти вылизал.) Домового реже видать можно, и в своем виде он редко показывается. А вот на печке спать одной страшно: придет ночью шерстнатый, давить будет. А баечника худо увидать, он сердитый, не любит, чтобы ему мешали. Старуха поздно вечером парилась, после всех; вдруг в дверь стучат. Она думала, это ее невестка, и говорит: «Входи, входи, я тут одна моюсь». А никто не входит, и в дверь все стучат. Он, значит, париться пришел, она ему мешает. Он уж под конец рассердился, стал дверь отворять и затворять: просунет голову и спрячет. Старуха увидала, что шерстнатый пришел, испугалась до смерти, кричит ему: «Батюшка, батюшка, погоди, я сейчас». Сбежала с полка и без памяти, как была, рубашки не надела, побежала на деревню, дорогой на сук наткнулась, глаз себе выколола, теперь кривая ходит. Вы, барышня, сами поезжайте, увидите: теперь кривая ходит. Спать в бане совсем худо. Если кто с крестом, того, конечно, баечник задавить не может, так только походит, потолкает, потому что он тоже спать в бане пришел, а они ему мешают.

Леший очень худой, это уж самый худой. Раз девушки коней пасли, ночью. И вздумали ночью слушать пойти. Кресты сняли и пошли за лес на опушку и стали всех нехороших призывать. Услыхали гул, все ближе, ближе. Им бы сказать: «Чур, пока полно», а они все не говорят, все больше, больше призывают. Потом видят, идет на них копна сена и в середине как кочерга, и вся огнем горит. Горит не прямо, а все кружится, вьется. Они закричали: «Каравул, каравул!», побежали на деревню, прибежали на беседу, кричат, что за ними копна горящая гонится. А на беседе старуха-колдунья была. Она им говорит: «Плохо ваше дело, девицы, он непременно сюда придет, вы наденьте на головы горшки и сядьте. Он как вас ударит по горшку, вы и валитесь». Пришел нехороший в избу, стал по избе кружить. Нашел девушек, ударит по горшку, они и валятся, он и думает, что им голову разбил. Тем только и избавились.

А русалка у нас, барышня, каждую ночь на кладбище на камне сидит. Вот сторож церковный, когда ходит к утрене звонить, каждый раз ее видит. Волосы длинные-длинные и расчесывает большим гребнем. А еще у нас в реке камень есть, мы раньше туда купаться ходили, не знали, что там русалка сидеть любит. А вот наши мужики шли раз тихо, она их и не заметила. Подошли, а она сидит на камне и волосы расчесывает. Увидала их, глаза у нее большие, черные, — испуганная, и сразу нырнула в воду.

Ой, барышня, а как у нас в деревне нехорошо делают. На святках (святки у нас длинные, у нас в деревне, у деревенских, от Николы до Рождества, а в городе, у городовых, от Рождества до Крещения) слушать ходят. Вечером пойдут девицы на беседу. Потом которая-нибудь скажет: «Пойдемте слушать». Сейчас они кресты снимут, на гвоздь повесят. Такие там, в избах, где беседы, (гвозди) вбиты по стенам. Сядут, кто на кочергу, кто на ухват, кто на сковородник, и поедут на перекресток. Там сделают дорогу: три полосы по снегу проведут. Встанут и начнут всех нехороших призывать: «Черти, дьяволы, лешие, водяные, русалки, домовые, баечники, перебаечники — приходите и покажитесь нам». Тогда услышат звон колокольчика. Когда уж он близко будет, надо кричать: «Чур, пока полно». Рано нельзя кричать — ничего и не будет. А если поздно крикнуть — проедут и задавят. Если же вовремя скажут, проедут мимо, скоро-скоро, на хороших конях, нарядные кавалеры; все в белых высоких-высоких острых шапках, и с шапки на лицо и сзади длинные желтые кисти висят. Старые с длинными бородами, молодые без бороды. Проедут и прозвонят колокольчиком каждой девице, сколько ей лет замуж не выходить.

А еще слушать ходят к бане, на колокольню руки протягивают, кто за руку схватит — суженый ли, нет ли. Худо, если шерстнатый за руку схватит.

А как у нас в деревне худо: колдунов сколько! Они, колдуны, молитвы говорят и берут на себя их, кто сколько, много берут. Если сорок кто возьмет, то это у них ни за что считается, а берут несколько сот, несколько тысяч. И уж они колдунам покою не дают ни днем, ни ночью, все нужно, чтобы колдун с ними говорил. У нас, когда колдун приходит, его пивом угощают, боятся, чтобы он порчи не напустил. Раз колдун у нас ночевал, так я сама слышала, как он с ними говорил. Тятя ему говорит: «Да спи ты, дядя Михайло!» Он говорит: «Я сплю, я сплю». А потом: «Срубите елок, срубите елок». А они говорят часто-часто и плохо-непонятно, густым голосом и много раз одно и то же слово повторяют: «Сколько елок, сколько елок, сколько елок?» — «Десять елок, десять елок». Они скоро-скоро назад придут и опять спрашивают: «Мы срубили, мы срубили. Что нам делать? что нам делать? что нам делать?» — «Кирпичи делать». — «Сколько тысяч? сколько тысяч?» Он скажет, сколько тысяч. Они опять скоро вернутся: «Мы сделали, мы сделали». — «Хорошо ли сделали?» — «Хорошо сделали. Что нам делать? что нам делать?» Он и в церковь войдет, только успеет сказать: «Господи Иисусе Христе, пресвятая Богородица», а они опять его спрашивают, не дают в церкви стоять. А перед смертью их надо кому-нибудь отдать, а то они помереть не дадут, как ни мучайся.

Одной старухе некому было отдать, а уж очень тяжело было — помереть хотелось. Был тут только мальчик десяти лет. Она говорит ему: «Сними с меня». Он и согласился. Она велела ему крест снять и молитвы сказать. Она и отдала ему сорок. Они и стали его все спрашивать. Мать его забранила нехорошими словами. Его и унесли. Гадалка сказала, что она поймать не может. Поймать может только крестная мать и то в диком виде. Крестная мать пошла в поле жать и увидала, что он по полю зайчиком прыгает. Она за ним погналась и поймала и свой крест на него надела. Тогда они его и отпустили.

А если колдун или колдунья венчаться будет, должен хоть на время их кому-нибудь сдать, клятву дать, что назад возьмет, а то не дадут в церкви слов сказать, каких надо.

Гадалки это совсем другие, чем колдуньи. Им не надо нисколько на себя брать и никаких молитв говорить. Им нужно перед гаданьем только гадá <Змею (Прим. авт.).> съесть, поймать гада черного, сварить, кусочек и съесть.

У одной девицы был жених, и она очень его любила. А он помер. Она о нем так плакала, что ее собственная мать хотела ее топором зарубить. Его положили в церкви. За полторы версты от деревни церковь была. А девица вечером надела тулуп церковного сторожа, пошла к дьякону, ее там не узнали, спросила ключ от церкви. Пошла в церковь и принесла мертвого оттуда на беседу, принесла и в угол посадила, и стала перед ним плясать. А он, конечно, сидит мертвый, ничего не понимает, голову закинул. А она плясала и говорит: «Теперь ты пляши». Тут уж, верно, враг в него вошел, он встал и стал плясать. Потом опять сел в угол, как мертвый. Она опять стала плясать. Потом он опять плясал. Потом говорит: «Теперь неси меня назад». А она уж испугалась, говорит: «Иди сам». Он говорит: «Я не просил, чтобы ты меня приносила, ты сама за мной пришла, теперь неси назад, откуда принесла». А парни на беседе сидят в углу и говорят: «Ну что ж, неси, снесешь, потом назад на беседу приходи». Она хотела его нести, а он тут ее задавил.

Задумали девицы беседу устроить в усадьбе, в четырех верстах от деревни. Ходили они уж целую неделю на беседу, а кавалеры к ним не ходили. Им скучно одним было. Вот собрались они раз на беседу идти. А у одной девицы сестра маленькая, пять лет, просится: «Варюшка, возьми меня с собой на беседу». Она говорит: «Куда я тебя с собой возьму». А мать говорит: «Ничего, возьми». Она взяла привела ее и посадила на печку. И стали девицы плясать. Вдруг отворяется дверь — к ним кавалеры пришли. Эти кавалеры были нехорошие, а они не узнали. Говорят: «Что вы к нам давно не приходили, как с вами веселее будет». Стали они с ними плясать. Девицы-то не видят, они им не показываются, а девочка видит: они как отвернутся, у них изо рта огонь. Девочка испугалась, зовет сестру: «Варюшка, я домой хочу». Она говорит: «Подожди, сейчас пойдем». Она говорит: «Нет, Варюшка, я сейчас хочу, я спать хочу». Она говорит: «Да подожди, сейчас пойдем, спать будешь». Она говорит: «Варюшка, да подойди сюда». Сестра подошла, она ей тихонько говорит: «Варюшка, я боюсь: у ваших кавалеров изо рта огонь». Девица испугалась, говорит: «Я домой пойду». Ей говорят: «Да погоди, куда ты». Она говорит: «Нет, я только девочку домой снесу и назад вернусь». Она схватила девочку и всю дорогу домой бегом бежала. Прибежала, залезла на печку и говорит: «Мамушка, я на беседу больше не пойду: у наших кавалеров изо рта огонь». Наутро пошли на усадьбу, а все девицы, кто задавленная лежит, а кто к потолку повешенная.

У нас в деревне худо, все браниться любят, а браниться очень худо. Скажут кому: «Ну тебя к лешему» или черта помянут, он тогда и унесет, пойдет ли кто на овин или на поле, человек ли, конь ли, корова ли. Нужно идти к колдуну, он скажет, через сколько дней его отдадут. Ходят, зовут, сколько дней ищут. Первый раз они ему дают голос подать и увидать можно, а потом уж не видно, и голоса не слыхать. Они его мучат, ездят на нем, за волоса таскают, в грязь кладут, в болото заводят и ничего не велят рассказывать, а то опять унесут. Колдун так и говорит: «Вы его ни о чем не расспрашивайте, ему ничего сказать нельзя».

КОММЕНТАРИИ [ править ]

Впервые: Литературное наследство. Т. 85: Валерий Брюсов (М., 1976).

При жизни вождя русского символизма, поэта, прозаика, критика, литературоведа В. Я. Брюсова (1873—1924) этот написанный в 1905 г. рассказ не печатался и был впервые опубликован по материалам архива Брюсова лишь в 1976 г. По замечанию публикатора текста Вл. Муравьева, «„Рассказы Маши с реки Мологи“ по форме представляют собой якобы фольклорную полевую запись, что должна подтверждать авторская справка: „Записано Новгородской губ., Устюжнинского уезда на р. Мологе, в 1905“. Рассказы устюжнинской Маши о дворовых, домовых, баечниках-перебаечниках и других представителях деревенской „нечистой силы“, безусловно, имеют фольклорный источник. Но характер работы над рукописью, с вариантами и правкой отдельных слов и выражений, убеждает в том, что перед нами оригинальное художественное произведение, лишь имитирующее фольклорный, сказовый стиль».

Источник

научная статья по теме «ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ ФАНТАСТИКА» В.Я. БРЮСОВА (ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ «РАССКАЗОВ МАШИ, С РЕКИ МОЛОГИ, ПОД ГОРОДОМ УСТЮЖНА») Народное образование. Педагогика

Цена:

Авторы работы:

ГРЯЗНОВА АННА ТИХОНОВНА

Научный журнал:

Год выхода:

Текст научной статьи на тему «»ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ ФАНТАСТИКА» В.Я. БРЮСОВА (ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ «РАССКАЗОВ МАШИ, С РЕКИ МОЛОГИ, ПОД ГОРОДОМ УСТЮЖНА»)»

i АНАЛИЗ 1 ХУДОЖЕСТВЕННОГО L1J ТЕКСТА

«Этнографическая фантастика» В. Я. Брюсова

а. т. грязнова (Филологический анализ «Рассказов Маши, Москва с реки Мологи, под городом Устюжна»)

В творческом наследии В. Я. Брюсова есть загадочное произведение, которое не было издано при жизни автора и увидело свет лишь в 1976 г.-в 85-м томе (¿Литературного наследия». Речь идет о «Рассказах Маши, с реки Мологи, под городом Устюжна» (1905). Текст упоминается в исследованиях Б. Д. Успенского и Ю. М. Логмана, которые дают ему диаметрально противоположные оценки. Б. А. Успенский в «Филологических разысканиях в области славянских древностей» (1982) замечает: «»Рассказы Маши» опубликованы в этом издании в разделе прозы Брюсова, но это, безусловно, подлинный текст, лишь записанный писателем». Ю. М. Лотман в комментариях к роману A.C. Пушкина «Евгений Онегин», напротив, характеризует произведение как оригинальный текст Брюсова: «В отрывке Брюсова «Рассказы Маши». так описывается святочное гадание — «слушанье на перекрестке». »1.

Современные исследователи предпочитают не касаться проблемы статуса текста, поэтому вопрос о его жанровой специфике до сих пор не решен. А пока не ясно, явля-

1 Лотман Ю. М. Роман Пушкина «Ebi«-ний Онегин». Комментарий. — Л., 1983. -С. 266.

Гря.това Анна Тилошмна, кандидат фи-лач. наук, прегнхкматмь вуза.

Я остался в своих рассказах русским и славянином, ибо такова стихия моей души.

ются ли «Рассказы. » этнографической записью или фантастической мистификацией, трудно дать объективную характеристику языка и стиля произведения. Возникает заколдованный круг.

Текст небольшого — всего 4 страницы -рассказа вызывает много вопросов. Перечислим лишь некоторые. Если считать «Рассказы. » оригинальным брюсовским текстом, то к какому жанру его причислить? Рассказ? Новелла? Фрагмент? В рамках какого литературного направления он создан: реалистического, романтического или символического? Наконец, можно ли считать это произведение фантастическим?

Дискурсивный анализ показал, что утверждение Б. А. Успенского об этнографическом статусе текста, скорее всего, основывается на помете, сделанной самим Брюсовым в черновике: «Записано в Новгородской губ., Устюжнинского района на р. Мологе, в 1905 г.».

Представляется, что к этому свидетельству следует отнестись с особой осторожностью, помня, что писатель был одним из известнейших мистификаторов своего времени. Так, например, при издании альманаха «Русские символисты» Брюсов, выступавший в роли его мецената и издателя, воспользовался псевдонимом «В. А. Мас-лов». В результате тщательного литературного анализа ученым удалось доказать, что

среди участников альманаха есть не только реальные поэты, но и «мертвые души»2, например писатель В. А. Даров. Позже Брюсов использовал и другие псевдонимы — Аврелий, Бакулин, Нелли, которые также давали повод к подозрению в мистификации. По Брюсов не единственный русский литератор, обращавшийся к мистификации: «на протяжении Х1Х-ХХ вв. в России и других славянских странах было создано множество фольклорных текстов и описании мифологических верований, имеющих отчасти или полностью фальсифицированный характер»1.

Итак, запись в черновике — это серьезный аргумент в пользу этнографического статуса отрывка: она сделана писателем для себя и ни для кого более. Но ведь и в литературных сборниках принято указывать достоверную информацию об их авторах! Кроме того, у Брюсова к этому времени уже встречались примеры фольклорной стилизации: в вышедший в 1903 г. сборник «11гЫ е! огЫ» включен опыт подражания народной песне («Фабричная»). Иными словами, стилистическая идентификация брюсовского отрывка требует более серьезной аргументации, чем свидетельство самого писателя.

Не следует исключать и возможности литературной обработки этнографического материала. при которой текст мог быть записан Брюсовым со слов информанта, но в дальнейшем подвергся существенной литературной переработке. В пользу этого варианта свидетельствует в первую очередь лин-гвопоэтнческий анализ отрывка: у внимательного читателя возникает чувство, будто автор намеренно выстраивает текст так, чтобы он вызывал двойственное ощущение: то ли это суеверная крестьянская девушка рассказывает страшные истории, то ли писатель-мистификатор разыграл доверчивого читателя, выдав стилизацию за фольклорный текст.

Какие же приемы использует Брюсов?

Начнем с заглавия. Оно скрывает в себе сразу несколько «секретов». Заглавие фрагмента содержит синтаксическую конструк-

3 См.: Иванова Е., Щербаков Р. Альманах Брюсова «Русские символисты»: судьбы участников / © 1999-2006 1ШТНЕЫ1Л //

Ипр ://атхе.соп1ехШаИ$т. ги/А я/Лы^шн/Л/¡Р/ Ьги$юМт

3 Топорков А.Л. От составителя // Рукописи. которых не было. Подделки в области славянского фольклора. — М.. 2001.

дню с двойной грамматической связью, которая может быть интерпретирована по-разному.

Так, синтаксический комплекс с реки Мо-логи, под городом Устюжна может быть понят как несогласованное определение, характеризующее образ рассказчицы («Рассказы Маши какой?»), и тогда название будет соответствовать «этнографической» квалификации текста. В таком случае текст-должен отвечать требованию достоверности и содержать хотя бы некоторые указания ча территориальную прикрепленность.

Точность этнографической записи обычно подтверждается лингвистическими признаками текста. Современные этнографы считают, что фольклорная запись в обязательном порядке должна отражать диалектные особенности речи информанта. Запись диалектной речи обычно содержит целый ряд специфических примет, свидетельствующих о нелитературном статусе текста: к числу таких признаков принадлежат фонетические, словообразовательные, лексические, семантические и грамматические диалектизмы. Вот пример речи современного носителя диалекта:

А домовой у нас ссть, есть. У кажном хозяйстве есть, кого любить, кого нет. У нас удну лошадь любить, а других не так. Во ей косы тя-яеть, кажный раз постригаем, а сн две косы ей сплел. И яны не расплетаются. Не може ж конь сам себе сплетать. (Иркутская обл.).

Легко заметить, что фонетические отличия, переданные графическим способом, составляют едва ли не самую яркую примету текста былички.

В «Рассказах. » же фонетические отклонения в речи рассказчицы почти не заметны и встречаются всего два раза:

Домового реже видать можно. [ср. нормативное видеть]; Они закричали: «Каравул, кара-зул!» [ср. литературное караул).

Г1о этим приметам практически невозможно установить, на какой территории записан текст. Точность паспортизации записи также оставляет желать лучшего. На этом основании можно предположить, что этнографическая запись (если она имела место) подверглась существенной редакции.

На этот довод легко возразить: возможно, Брюсов был сторонником научных традиций XIX в., которые не требовали обязательной точной информации о сказителе:

«В XIX в. еще отсутствовало представление об уникальности каждого варианта, и вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову записывать и публиковать текст с соблюдением всех фонетических особенностей речи исполнителя»4.

Однако к началу XX в. этнографами и фольклористами уже была создана схема паспортной записи этнографического рассказа, которая выглядела следующим образом: «1898 г. сентябрь. Недавно мне пришлось слышать рассказ о домовом. Молодая баба, уроженка дер. Саломыковой, Фекла Алтухова, рассказала мне случай, бывший с ея невесткой. »5. Паспорт давал довольно точную информацию о времени записи, возрасте информанта, месте проживания и его социальном статусе. Сопоставив образец реального этнографического паспорта с записями Брюсова, мы замечаем, что личность Маши, упомянутой в названии фрагмента, казавшаяся вполне реальной, утрачивает свою достоверность.

Еще более «вымышленным» представляется образ рассказчицы, если учесть, что реальный информант неосознанно привносит в повествование сведения о местности, в которой он живет, и об обстоятельствах собственной судьбы. В брюсовском огрывке нет даже намека на подобные сведения. Между тем они должны были бы присутствовать: в справочниках отмечается, что город Устюжна Новгородской губернии был не самым заурядным по меркам своею времени. Долгое время он назывался Железный Устюг и Устюжна Железнопольская, поскольку находился в местности, богатой залежами железной руды. По российским меркам город считался довольно крупным и числился уездным, был известен деревообрабатывающей промышленностью, в том числе изготовлением лодок, стеклоплавильным производством, производством глиняной посуды, валяной обуви. В городе регулярно проводились крупные ярмарки. Река Молога, на берегу которой стояла Устюжна, славилась богатой рыбной ловлей. Сельское хозяйство в окрестностях города велось по современным технологиям.

* Т о п о р к о в А. Л. Цит. соч.

5 Цит. но изд.: Русский народ: Его обычаи, предания, обряды и суеверия, собранные М. Забылиным. — М.. 2002. — С. 233.

Брюсовская запись обнаруживает явные несоответствия, плохо согласующиеся с образом главной героини. Вопреки черновой отметке («Записано в Новгородской губ., Ус-тюжнинского района на р. Мологе»), в самом начале монолога (!?) Маши упоминается Ярославль («как в Ярославле хорошо»), бывший в XIX в. центром одноименной губернии. Но как Маша попала в Ярославль? Дальше — больше. Оказывается, героиня не только побывала в городе, но и составила наблюдения. достойные ученого-этнографа:

На святках (святки у нас длинные, у нас в деревне, у деревенских, от Николы до Рождества, а в городе, у городовых, от Рождества до Крещенья) слушать ходят.

Таким образом, текстуальные несоответствия скорее свидетельствуют в пользу литературной стилизации отрывка, чем в пользу этнографической записи.

Для дальнейшего прочтения статьи необходимо приобрести полный текст. Статьи высылаются в формате PDF на указанную при оплате почту. Время доставки составляет менее 10 минут. Стоимость одной статьи — 150 рублей.

Источник

Читайте также:  1378 произошла битва на реке
Поделиться с друзьями
Байкал24